Коротко. Годами я работал с врачами в России, США, Великобритании, Германии, Израиле и других странах — как коллега, а не только как пациент. Вывод оказался неудобным: сильные врачи есть везде, и везде человек распадается на специальности, визиты и отдельные эпизоды. Ни известная клиника, ни дорогой check-up, ни сканирование всего тела не защищают от главного — связь чаще находится между исследованиями, а не внутри одного из них.
Реплики в этой статье переданы по памяти с сохранением смысла.
Когда я впервые оказался в европейской клинике, я был восхищён.
Всё производило впечатление законченной системы: здание, оборудование, организация, профессор, который говорит спокойно и уверенно. После российской больницы, где многое держалось на людях и их способности справляться с нехваткой всего, такая медицина казалась почти неуязвимой. Вот сюда, думал я, нужно попасть — и тогда ничего важного не пропустят.
Прошли годы. Потом десятилетия.
За это время я успел побывать в европейских, американских и израильских клиниках как пациент. Но гораздо важнее другое: я начал работать с зарубежными врачами как с коллегами. Мы организуем вторые мнения, обсуждаем клинические случаи, выстраиваем диагностические маршруты. У нас есть партнёрские отношения с врачами и клиниками в России, США, Великобритании, Израиле, Германии, Объединённых Арабских Эмиратах и Южной Корее. С японскими партнёрами развивается направление исследования кишечной микробиоты.
Первоначального восторга у меня больше нет. Уважение к сильным врачам осталось. Вера в то, что известная страна, знаменитая клиника или дорогой check-up автоматически защищают человека, — нет.
Почему я хожу смотреть сам
Я регулярно езжу на крупные выставки Healthcare и Healthspan. Смотрю новые томографы, лабораторные технологии, генетику, системы искусственного интеллекта. Разговариваю с теми, кто всё это создаёт и внедряет. Мне важно увидеть прибор своими глазами и понять, что он действительно измеряет, а что над измерением уже достроили маркетологи.
В июне я был на The Longevity Show в Лондоне, в Tobacco Dock. Там есть отдельный деловой контур — основатели, инвесторы, клиники, — и мой билет в него стоил 570 фунтов плюс VAT. Практически эти деньги платишь не за лекции, а за возможность разговаривать с нужными людьми.
Это само по себе стоит держать в голове. Индустрия долголетия дошла до состояния, когда доступ к людям стал отдельным товаром. То, что здесь называют прорывом, обсуждается в зале, куда попадают те, кто может себе позволить туда попасть.
Там я познакомился с немецкой компанией, которая ещё ничего не продаёт и занята только регистрацией, в том числе в США. Именно это меня и заинтересовало.
Я не теоретизирую. Я купил у одной очень известной лаборатории полногеномное секвенирование и двадцать шесть построенных на нём отчётов. В семи из двадцати шести я обнаружил выводы, которые не подтверждались исходными генетическими данными.
Поэтому компания, которая начинает не с витрины, а с документов, оборудования и протоколов, вызвала у меня интерес, какого не вызывают те, кто уже торгует. Мы договорились, что они покажут мне свою работу, когда закончат с регистрацией. Обещаний и сроков тут нет — регуляторные процедуры идут своим ходом. Но после семи проблемных отчётов из двадцати шести хочется наконец посмотреть на тех, кто торопится не с продажами.
Уверенность, которую покупают вместе с обследованием
Недавно мы были на дне рождения у товарища в Карловых Варах. Получился обычный для меня вечер: друзья знают, что я врач и помогаю своим, поэтому довольно быстро взяли меня в оборот. Начали рассказывать о здоровье и задавать вопросы.
Рядом сидели два очень разных человека.
Первая — учительница, гражданка Германии, много лет живущая там и обращающаяся по обычной государственной страховке. Она рассказывала тяжёлые истории о перегруженной системе. В какой-то момент её спросили: «Вы считаете, что в Германии хорошая медицина?» Ответила она жёстко:
Вас ещё смотрят профессора. На нас учатся.
Рядом сидел мой знакомый, очень состоятельный человек, к медицине отношения не имеющий. Он был безумно горд тем, как занимается своим здоровьем. Каждый год приезжает с женой в дорогую частную клинику, живёт в огромном люксе, проходит томографию и получает пачки заключений.
Он искренне считал, что этим купил полную защиту. Мне он объяснял, что я занимаюсь ерундой и, видимо, просто не располагаю такими деньгами. Он тратит десятки тысяч евро и уверен, что приобрёл если не вечную жизнь, то по крайней мере гарантию от неожиданностей.
Я не стал спорить. Человек уже принял решение, а переубеждать его за праздничным столом не было ни смысла, ни цели.
Я его понимаю. За это ощущение и платят. Человек хочет не только анализы и снимки. Он хочет купить уверенность, что опасность не спряталась где-то между строками.
Только медицина такой гарантии не продаёт. Её продаёт упаковка вокруг медицины.
Госпиталь в Гармиш-Партенкирхене
Один из самых важных для меня эпизодов произошёл в Klinikum Garmisch-Partenkirchen. Небольшой и очень обеспеченный район у австрийской границы — и крупный госпиталь, масштаб которого трудно ожидать в таком месте. Сначала я сам не мог понять, зачем здесь медицинский центр такого размера. Одним из объяснений для меня стала близость американской военной инфраструктуры: такой госпиталь существует не только в контексте небольшого курортного города.
Я приехал туда в тяжёлом для себя состоянии. После нескольких эпизодов COVID никак не мог вернуться к бегу. Начинал тренироваться, быстро истощался, снова прекращал. Я измучился от собственного самочувствия и невозможности понять, почему тело, которое ещё недавно справлялось с нагрузкой, теперь отказывается работать. Этот период стал одной из причин, подтолкнувших меня к созданию Veraxon.
Заодно я прошёл в госпитале гастро- и колоноскопию, УЗИ и спирографию. Исследования были выполнены очень качественно. Молодые врачи работали внимательно, специалисты произвели прекрасное впечатление. Со спирографией они действительно поработали блестяще.
После обследований мы долго разговаривали с заведующим отделением кардиологии и пульмонологии. Переводчица послушала нас и ушла: «Вы нормально понимаете друг друга по-английски, мне нет смысла здесь находиться».
Он был талантливым человеком и сильным специалистом. Я не пишу это из вежливости: свою область он знал глубоко. Но ответ на мой главный вопрос оказался простым.
Игорь, чего ты хочешь? В своём возрасте ты можешь пройти пешком больше, чем восемьдесят или девяносто процентов людей в Германии. Зачем тебе бегать? Ты уже отбегался. Прими, что тебе пятьдесят три или пятьдесят четыре года. Теперь ты должен ходить.
Он не видел болезни. Он видел возраст и предлагал принять снижение возможностей как естественный ход вещей.
Позже, когда мои данные собрали в одну линию, нашёлся скрытый железодефицит. Добавили гормональный и остальной клинический контекст, скорректировали обнаруженные нарушения — и я вернулся к бегу. Без такой сборки мы бы этого не нашли. То, что в кабинете выглядело односторонней дорогой к постепенному отказу от нагрузки, оказалось задачей, которую можно было разобрать и изменить.
После этого разговора у меня осталось не возмущение, а грусть. Нельзя требовать от одного врача, чтобы он одновременно был кардиологом, онкологом, эндокринологом, генетиком, специалистом по визуализации и ещё помнил всю историю человека за двадцать лет. Современная медицина накопила такой объём знаний и данных, который уже не помещается в одной голове.
Проблема начинается в тот момент, когда пациент думает, что всё это в одной голове всё-таки поместилось.
Врач отвечает на вопрос своей специальности. Радиолог описывает сегодняшний снимок. Лаборатория выдаёт сегодняшние цифры. Генетик читает варианты, которые попали в его отчёт. Каждый может выполнить свою работу безупречно — а человек между ними всё равно останется не собранным.
Сильные врачи и один желудок
Мой желудок хорошо показывает, как это происходит.
За несколько лет меня обследовали профессор, руководивший клиникой внутренних болезней крупной франкфуртской больницы, специалисты Klinikum Garmisch-Partenkirchen и ещё три врача, проводившие гастроскопию в Форт-Майерсе.
Все были хорошими специалистами. В двух случаях на всякий случай взяли биопсию. В заключениях оставалась почти успокаивающая формулировка: минимальный гастрит антрума. Дальше следовали обычные объяснения: много ешь, часто путешествуешь, образ жизни далёк от идеального. Ничего значительного, специального лечения не требуется.
Но позднее, когда результаты полногеномного секвенирования соединили с лабораторными и клиническими данными, появился контекст, которого прежде не было. Генетическое исследование впервые помогло объяснить, почему процесс мог происходить именно так, и изменило тактику наблюдения, включая плановую гастроскопию. Генетика не поставила диагноз. Она изменила карту риска и подсказала, что именно нельзя оставлять без наблюдения. Точные названия отдельных вариантов здесь не нужны: важен не один ген, а связь между разными типами данных.
Ни один из врачей, смотревших меня раньше, этого не знал и не мог знать. У них не было генетического отчёта и всей многолетней линии данных. Они видели желудок в день исследования; связь находилась в информации, которая появилась гораздо позже.
Они не были невнимательными. Каждый добросовестно прочитал свой эпизод. Связь находилась между эпизодами.
Полное тело на одном снимке
В США эта идея идёт прямо из рекламы. В Германии она включена в дорогие программы для состоятельных иностранных пациентов. Whole-body MRI. Whole-body CT. Огромный аппарат, сложное изображение, искусственный интеллект, красивый отчёт. Человеку обещают почти физическое ощущение прозрачности: сейчас мы посмотрим всё тело и убедимся, что рака нигде нет.
Даже Fountain Life, одна из самых заметных американских клиник в этой области, включает full-body и brain MRI в свои верхние программы раннего выявления. Приборы там действительно первоклассные. Но рядом с сильной технологией очень легко возникает обещание, которого сама технология дать не может.
Эта идея особенно хорошо действует на обеспеченных и образованных людей. Они готовы вкладываться в здоровье и хотят получить лучшее из доступного. Им кажется разумным: чем больше тело попало в поле сканера, тем меньше осталось неизвестного.
Но снимок не наблюдает человека. Он фиксирует один момент, выбранным методом, с его разрешением, ограничениями и зоной интерпретации. Даже очень хорошее исследование отвечает не на все вопросы. А фраза «ничего подозрительного не найдено» незаметно превращается в голове пациента в другую: «у меня ничего нет».
Об этом я хочу написать отдельно — без нападок на MRI и CT. Это великолепные инструменты, когда перед ними поставлен правильный вопрос. Опасен не аппарат. Опасна гарантия, которую человек приписывает результату.
Я знаю это на собственном опыте. Меня смотрела талантливый специалист госпиталя с мировым именем и не нашла ничего.
Рак у меня был.
Когда диагноз всё-таки обнаружили, врач сначала не поверила: «Не может быть. Я всегда смотрю. Не может этого быть». Потом пересмотрела материалы, расстроилась и извинилась.
На следующую встречу я пришёл с двумя страницами вопросов. Сначала листы взяла медсестра, затем их посмотрел ординатор. Врач вошла уже раздражённой и спросила, почему я требую настолько персонального и подробного отношения.
Я ответил: «Потому что вы просмотрели у меня онкологию».
Разгадка оказалась в старых исследованиях, лежавших в небольшой частной клинике у моего однокурсника. Жена настояла, чтобы их подняли. Когда прежние данные поставили рядом с новыми, стало видно то, чего не показал одиночный взгляд — даже очень квалифицированный. После этого мне сделали ещё одну биопсию; её необходимость я до сих пор считаю спорной.
С того времени я гораздо меньше верю в «полное обследование» и гораздо больше — в сохранённую историю.
Французская граница
Работа между странами быстро отучает от мысли, что медицинская технология существует одинаково для всех.
У одной семьи возник практический вопрос: они хотели организовать полногеномное секвенирование для родителей, живущих во Франции. Американский маршрут был возможен. Во Франции тот формат исследования, который нам требовался, упёрся в законодательные ограничения.
Здесь важно не написать глупость: медицинская генетика во Франции существует. Но генетические исследования там разрешены только в строго определённых медицинских, научных и судебных рамках, а потребительские ДНК-тесты прямо запрещены статьями 226-28 и 226-28-1 Уголовного кодекса. Причём запрет касается обеих сторон: гражданину, заказавшему такой тест в интернете, грозит штраф в 3 750 евро, а тому, кто предлагает подобные тесты, — 15 000 евро и год лишения свободы. Даже согласие человека не превращает любой тест в разрешённый.
Для пациента это выглядит странно. Его ДНК принадлежит ему, деньги тоже его, лаборатория готова выполнить исследование — но отправить образец и получить результат нельзя тем способом, который кажется очевидным в другой стране.
Так я ещё раз увидел, что международная медицина — это не единый рынок лучших технологий. Это множество систем с разными представлениями о риске, автономии человека, доказательствах и допустимых границах.
Почему я больше не сравниваю страны по рейтингу
Меня часто спрашивают, где медицина лучше. В Германии? В Израиле? В Соединённых Штатах?
Я не знаю честного ответа на такой вопрос.
Сильные врачи есть во всех этих странах. Слабые решения тоже встречаются везде. Одна система лучше стандартизирует маршрут, другая быстрее допускает новые технологии, третья оставляет врачу больше свободы. Но любая из них делит человека на специальности, визиты, счета, исследования и отдельные медицинские эпизоды.
Можно получить прекрасное заключение по сердцу и одновременно потерять изменение, которое годами росло на снимках. Можно пройти генетическое исследование и не понять, какие варианты были действительно измерены, а какие рассчитаны статистически. Можно получить идеальный check-up и через месяц заболеть тем, что этот check-up не был способен исключить.
Это не означает, что обследоваться бессмысленно. Это означает, что обследование должно занимать своё место, а не изображать защитный купол.
Когда американский стандарт сработал
В Соединённых Штатах у меня был и другой опыт.
Мне требовались два препарата. В России я их получал, но постоянно возить термолабильные лекарства через океан было бессмысленно. В США без назначения и согласования со страховой компанией купить их было нельзя.
Я пришёл к доктору Bardia Adibmoradi Langeroudi — резиденту по внутренним болезням программы University of Miami в Holy Cross Hospital в Форт-Лодердейле — с подготовленной выжимкой на нескольких страницах. В ней были история, результаты и полное обоснование, почему эти препараты мне показаны.
Я сразу сказал ему: «У вас нет времени разбирать всю мою жизнь. Поэтому я собрал для вас главное».
Он прочитал и попросил разрешения пригласить старшего врача. Я снова объяснил, что не прошу верить мне на слово: вот данные и логика решения.
Старший врач ответил примерно так:
Игорь, у нас университетская клиника. Мы учим врачей, поэтому на пациента здесь отведено то ли сорок пять, то ли пятьдесят пять минут — сейчас точно не помню, — а не пятнадцать, как во многих обычных госпиталях.
Они внимательно прошли по материалам. Врач согласился выписать оба препарата и подготовить обоснование для страховой компании. Согласование заняло примерно полтора месяца.
А потом он спросил: «Можно я возьму вашу выжимку почитать? Я такого никогда не видел».
Этот эпизод для меня важен не меньше немецкого. Жёсткий стандарт не обязательно убивает персональное решение. Хорошо собранные данные дали врачу возможность быстро понять контекст, отступить от поверхностного сценария и доказать страховой компании необходимость лечения.
Поэтому я не делю системы на хорошие и плохие. Меня интересует, что происходит с данными человека внутри каждой из них.
Кто должен увидеть человека целиком
Медицина стала слишком сложной для одиночного взгляда. Ответом не может быть поиск одного сверхврача, который знает всё. Таких людей не существует, и чем раньше пациент это понимает, тем меньше разочарований его ждёт.
Нужна другая организация работы.
Кто-то должен собрать старые и новые исследования, расставить их по времени, увидеть медленный дрейф, отметить начало лекарств и заболеваний, сопоставить мнения специалистов и вынести наверх противоречия. Не поставить диагноз вместо врачей, а сделать так, чтобы каждый врач видел не случайный фрагмент, а контекст. Именно для этого мы создаём Veraxon.
Именно к этому я пришёл после Германии, Израиля, США, Великобритании и многих лет российской клиники. Не к разочарованию в медицине. К более трезвому пониманию того, чего она может и чего не может сделать сама по себе.
Известная клиника может дать сильного специалиста. Хороший томограф — качественное изображение. Генетическая лаборатория — сложный отчёт. Международный second opinion — ещё один профессиональный взгляд.
Но ваша жизнь находится не в одном из этих документов. Она проходит между ними.
Если никто не соединяет эти точки, самый дорогой медицинский маршрут может остаться набором прекрасных эпизодов.
Связанные материалы
- Обо мне
- Продольный мониторинг Healthspan
- Продольная медицинская запись
- Генетическое исследование: что измерено, а что рассчитано
- Как выбрать клинику ЭКО
Источники
- Commission nationale de l'informatique et des libertés. Tests génétiques sur Internet : la CNIL appelle à la vigilance, 6 марта 2024 года. https://www.cnil.fr/fr/tests-genetiques-sur-internet-la-cnil-appelle-la-vigilance
- Fountain Life. CORE Longevity Membership — программа включает ежегодные full-body и brain MRI с искусственным интеллектом. https://www.fountainlife.com/core
- The Longevity Show 2026, Лондон, Tobacco Dock — деловой контур конференции. https://longevityshow.com/b2b-conference/
Медицинское примечание
Материал отражает личный профессиональный и пациентский опыт автора. Он не является сравнительным рейтингом медицинских систем, индивидуальной рекомендацией или гарантией результата обследования. Выбор методов диагностики зависит от возраста, симптомов, семейного риска, уже известных заболеваний и решения лечащего врача.